"Четырнадцать минут", "Тарзанки"

23/02/2010 3807

Четырнадцать минут

Когда в городе еще не завыли сирены, я уже все знал.
Знал потому что – много таких “потому что” было вокруг меня. Прикосновение холодного ветра к открытой шее, будто кто-то мертвый тронул ее ледяными пальцами. Скрип трамвайных колес на стыке рельсов, крик вороны в темнеющем небе. Пульс горящих окон: затухающий, рваный. Последний.
Я вышел из трамвая, дошел до набережной и сел на первую попавшуюся скамейку. Закурил и закрыл глаза, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом, точно превращаясь в мелкие острые иголки.
Сирены раскололи вечер надвое – время «До» и время «После», которого оставалось так мало.
Четырнадцать минут.
Их хватит на многое, если, конечно, не жадничать. Тратить по минуте. Закрыв глаза, я сидел и слушал, как мир вокруг меня стремительно сжимается. Он был уже мертв, но еще не понимал этого. И только отдельными искрами в нем, как в остывшем костре, светились те, кто никуда не торопился.

14 минут

- Атомная тревога! – заревели вечно молчащие динамики с фонарных столбов. – Атомная тревога! Это не учения! Внимание! Немедленно укройтесь в ближайших убежищах!
Он вздрогнул, потому что как раз стоял под рупором. Растерянно огляделся, ненужным уже движением прикрывая букет от ветра. И тут же увидел ее – она бежала от автобусной остановки, спотыкаясь, взмахивая сумочкой. Не отрывая глаз от его лица. Он следил за ней, и все другие прохожие казались угловатыми картонными силуэтами, покрытыми пеплом. – Господи… Как теперь-то? – сказала она, схватив его за руку. – Возьми цветы, – сказал он. – С ума сошел? Какие цветы? – крикнула она. – Возьми, – сказал он, – и отойдем, а то затопчут. Пойдем лучше в переулок, погуляем. Как раз успеем дойти до нашего любимого дерева.
Она вдруг успокоилась. – Обещаешь? – Конечно, – он улыбнулся, чувствуя, как все внутри леденеет от страха.

13 минут

Он выстрелил три раза и увидел, как директор оседает в кресле, дергаясь сломанной куклой и брызгая кровью – с шипением, как сифон. – Nothing personal, – буркнул под нос, – just business…
Прицелился в секретаршу, которая стояла у двери кабинета на подгибающихся ногах, но передумал. Подойдя ближе, киллер аккуратно выдернул у нее из-под мышки кожаную папку. – Бегите, – посоветовал мягко. Тут же заметил, что случайно испачкал штанину черных джинсов пылью, похлопал по ней ладонью. – Бегите, правда. Может, успеете, – посоветовал еще раз и вышел.

12 минут

Старик сидел неподвижно и глядел на шахматную доску, где его черный король жался в угол, под защиту последних фигур. Его противник, если так можно было назвать старинного партнера по шахматам, только что откинулся назад, захрипел и упал со складной табуретки, царапая руками пиджак напротив сердца. Они встречались здесь, на Страстном бульваре, каждую пятницу – вот уже тридцать лет. Хороший срок.
Старик посмотрел вокруг. Где-то слышались гудки, звон стекол и скрежет бьющихся машин. Он проводил глазами странную пару – мужчину с острым худым лицом и его спутницу, прижимавшую к себе букет цветов. Мужчина обнимал девушку за плечи. Их взгляды скользнули по старику, не замечая.
Он поглядел на доску, потом, покашляв, вытянул худую руку и холодными пальцами аккуратно уложил короля на черную клетку.

11 минут

- Интересно, а если я сейчас уйду, не заплатив – вы меня арестуете? – Сергей повертел в пальцах золотую печатку, потом поглядел на продавщицу за витриной ювелирного салона. Она его не услышала – стояла с белым лицом, и трясущимися руками бесконечно поправляла и поправляла кулон на шее. «Мама, ма-а-а-ма, хватит, ну хватит!», – вторая девушка визжала в углу, но сирены заглушали ее голос. Охранник тупо поглядел на Сергея, потом вдруг сорвался с места, подбежал к визжащей продавщице и два раза сильно ударил ее по лицу. – Заглохни, сука! – Нехорошо, земляк, – улыбаясь, громко сказал ему Сергей. Он надел печатку на палец и сунул руку в карман дорогого пальто. – Че? – заорал охранник, двигаясь на него. Сергей увидел капли пота на лбу, и секунду разглядывал их, думая о том, что печатка сидит на пальце как надо – не жмет и не болтается. Потом достал из кармана пистолет и выстрелил охраннику в лицо.

10 минут

Они сидели в остановившемся трамвае и передавали друг другу бутылку коньяка. – Плохо получилось, – сказал Андрей. Он попытался улыбнуться, но нижняя челюсть прыгала, и лицо белело с каждым глотком, – неохота так умирать. – Может все-таки учения?.. – возразил Димка, но тут же осекся. – Жаль, что не доехали до Пашки. У него сейчас как раз все собрались. День рождения, дым столбом наверно… – Думаешь, легче было бы?
Андрей подумал. – Нет, – сказал он. – Не легче. Ладно, давай еще по глотку. Закусывай, торт все равно не довезем.
Он посмотрел в окно. – Гляди, живут же люди.
На перекрестке высокий человек в пальто расстреливал черный джип. Каждый раз он тщательно и долго целился – похоже, очень хотел сшибить выстрелом антенну, но у него никак не получалось. Расстреляв патроны, он махнул рукой и облокотился на капот. – Приехали, – усмехнулся Димка. Он сделал глоток коньяка и поморщился.

9 минут

- Давно хотел тебе сказать… – он закончил щелкать пультом, с одного шипящего пустым экраном канала на другой, и оставил телевизор в покое. – Что? – вяло отозвалась она. – Никогда тебя не любил. Надо было тебя еще тогда, в Крыму утопить. Подумали бы, что несчастный случай. – Сволочь! – она ударила его по щеке. Перехватив руку, он резко выкрутил ее. Когда жена завизжала и согнулась от боли, погнал ее к открытому балкону, сильнее выгибая локоть. – Не надо! – она попыталась уцепиться длинными ногтями за дверной косяк. Ноготь сломался и остался торчать в щели.
Он выбросил ее с балкона, сам еле удержавшись у перил. Посмотрел, как тело шлепнулось на асфальт – звука было не слышно, все перекрывали сирены.
Закурил. Десять лет уже не чувствовал вкуса сигаретного дыма, потому что так хотела жена. Выдохнул, затянулся глубже.

8 минут

Люди бежали по улице – в разные стороны, кто куда. Натыкались друг на друга, падали, кричали и ругались. Один только нищий смирно сидел у забора, кутаясь в драный плащ. Шапку, в которой бренчала какая-то мелочь, давно запинали на другую сторону тротуара, но он за ней не торопился. Замер, вздрагивая, опустил нечесаную голову. – На тебе, – кто-то бросил на колени нищему пистолет с оттянутым назад затвором, – я сегодня добрый. Один патрон там еще остался вроде. Сам разберешься.
Нищий не поднял голову, исподлобья проводил глазами ноги в черных джинсах, мазок пыли на штанине. Смахнул пистолет на асфальт, завыл тихо, раскачиваясь из стороны в сторону. Рядом, осторожно косясь блестящим взглядом, опустился голубь, клюнул какую-то крошку.

7 минут

В кинотеатре кого-то убивали, толпа пинала ворочающееся под ногами тело, возившее по полу разбитым лицом. – Не смотри, – он ласково взял ее за подбородок, повернул к себе, поцеловал в губы. – Я и не смотрю, – она храбро пожала плечами, хотя видно было, что напугана. – Я тебя не брошу, – сказал он тихо. – Что? – девушка не услышала, заткнула уши, громко закричала: – Как эти сирены надоели! Я тебя совсем не слышу! – И не слушай! – крикнул он в ответ. – Я тебя все равно не отпущу! – Правда? – Конечно!
Несколькими секундами позже их застрелил заросший грязной щетиной нищий, у которого откуда-то оказался пистолет. В обойме было всего два патрона, и нищему не хватило, чтобы застрелиться самому. – Твари! Чтоб вы сдохли! – он кричал еще долго, но его никто не слушал, только двое парней в пустом трамвае рядом, руками ели торт.

6 минут

- Ты так быстро все сделала, – сказал он, – спасибо, Маша… И сирен этих почти не слышно. – Молчи, – строго приказала человеку в кровати высокая женщина, – тебе говорить нельзя. – Теперь-то уж что толку? – хрипло засмеялся-закашлял он. – Чудная ты, Маша. Так и будем врачей слушаться?
Она заботливо подоткнула ему одеяло, сама села рядом, глядя на острый профиль в полумраке комнаты. – Маша, – он слова зашевелился, поднял голову, – почитай что-нибудь? – Хочешь Бродского? – спросила она, не шевелясь. – Очень.
Ей не нужно было тянуться за книгой и включать свет. Еле шевеля губами, почти беззвучно, она начала:

- Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это –
города, человеков, но для начала зелень…

5 минут

- Мама, нам долго здесь сидеть? – спросил из глубины молчаливо дышащего вагона детский голос. – Тихо. Сколько скажут, столько и будем сидеть, – шикнула женщина. И снова все затихли, только дышала толпа – как один смертельно раненый человек. – Выйдем на перрон? – спросил машинист своего сменщика. – Зачем? В кабине хоть не тесно. А там сейчас сплошная истерика, особенно когда эскалаторы отключили.
Машинист прислушался. – Вроде тихо, – он пожал плечами. – Это пока. Ты погоди еще немного. – Да скоро будет уже все равно, сам знаешь. Мы же на кольцевой. Здесь все завалит. – Это точно.
Не сговариваясь, оба закурили. – Прямо пилотом себя чувствую, – сказал сменщик. – Как будто самолет падает, и уже чуть-чуть осталось. Только на покурить. – Самолет, метро – то же самое, только без крыльев, – попытался пошутить машинист.
Оба невесело посмеялись. Потом сменщик щелкнул тумблером, и фары поезда погасли.

4 минуты

За углом кто-то играл на гитаре, нестройный хор старательно вытягивал слова песни. Саша поднялся по темной лестнице на верхний этаж дома. Сначала ему показалось, что на лестничной площадке никого нет, но потом он услышал тихий плач у двери, обитой красным дерматином. – Ну? Чего ревешь? – Саша присел на корточки перед маленькой девочкой в красном комбинезоне. – Страшно… – сказала она, поглядев на него серыми глазами. – Мне мама дверь не открывает. Они с папой ругались сильно, а потом замолчали, я через дверь слышала. – Замолчали – это плохо, – серьезно сказал Саша. – Слушай, хочешь на крышу? Сверху все видно далеко-далеко. – На крышу нельзя, – девочка помотала головой, плача зареванное лицо в ладошки. Саша аккуратно отвел ладошки от лица, подмигнул серым глазам. – Сегодня можно. Я же не чужой дядька, а твой сосед снизу. Вот честно-честно. Пойдем, сама посмотришь.
Грохоча листами железа, они взобрались на самый верх крыши. Саша крепко держал девочку за руку. – Ага. Вот мы и пришли, – он огляделся, потом снял свой плащ и постелил его прямо на ржавую жесть, – садись. Хорошо видно? – Да, – девочка, не отрываясь, смотрела в небо. – Ну и замечательно. Посидим, а потом и мама вернется, и папа…
Саша растянулся рядом, заложив руки за голову, и тоже начал смотреть на облака, гадая про себя – успеет он или нет заметить ракету.

3 минуты

Город затихал. Я сидел на скамейке, по-прежнему не открывая глаз, чувствуя, как люди забиваются поглубже в щели, чтобы спрятаться, хотя прятаться было бесполезно. Те, кому повезет выжить, были отсюда далеко. А я не считался, я даже не отбрасывал тень, сидя под тускнеющим фонарем.
Две минуты.
Ветер перестал дуть. Время сжималось, стремительно скручивалось в клубок, потому что миллионы человек сейчас думали только об одном – как бы замедлить эти минуты. Никогда не бывает так, как хотят все. Неторопливые и торопливые, они были на равных, хотя у первых в запасе оказалось несколько лишних мгновений.
Минута.
В небе будто кто-то прочертил белую полоску. Он все удлинялась, и впереди сияла раскаленная точка – словно метеорит, который сейчас упадет, оставив после себя просто маленькую воронку. «Маленькую! – взмолился я, не разжимая губ. – Пожалуйста! Маленькую! И чтоб все потом вернулись, вышли, убрали мусор, снова стали такими как раньше!»
В мире была тишина, и я понял, что меня никто не слушает. Скоро этот город превратится в стеклянный пузырь, застывший, навечно вплавленный в корку земли.

А я? Ведь я останусь?
Останусь?
Но что я скажу?
И куда пойду, расправляя обгоревшие крылья, покрытые мертвым стеклом?

Тарзанки

Недавно вот был вынужден пиздеть с одним говнюком на тему чё лучче – синячить или драп дуть. Тема ебанарот устаревшая как пиздец и разговаривать по ней мне вапще не фтыкало нахуй, но хуеплёт попался настырный и ебал меня в мозг наверна с час. Дело ф том што это был препод по фамилии ***ский, который преподаёт у нас одну филологическую дисцыплину. Мужчина впринцыпе маладой – лет 30 с нибальшим (хатя хуй знаит), но уже опущенный жызнью и научной деятельнастью. Вечно лахматый с ахуенна толстыми диоптриями занятый пожызни исключительна филологическими праблемами; на ебале написано што дефственник и жэртва ранниво сперматаксикоза в ахуенно тяжолой форме. Паэтаму выглядит хуёво как гавно и носит пастаянна аптруханные в раёне шыринки брюки, – причом совсем не факт што он дрочит на блядей из плэйбоя, а не на научные статьи коллег-филологоф (нада сказать што в этой вот связи миша ввёл впаслецтвии псевдотермин “научный ананизьм” а также развил теорию о “научной порнографии, изнасиловании научных работ и развращении млатших научных сотрудникоф” – это када один старшый научный сатрудник берёт нах печатную работу другова старшива научнава сотрудника и натурально бля пытаецца её выебать хуём чериз мягкий периплёт – снимает фсё это на камеру нах, а касету распрастраняет сриди млатших неопытных научных сатрудникоф.

Как миша сказал такая вот хуйня в саатвецтвии с уголовным кодексом научных работников РФ караецца блять судом шариата через четвиртавание залупы на шэсть ниравных частей. Ещё миша сказал “калоиммитатор” и долго и надрывна сцука ржал. Вапще-та ф тот день миша исчо дахуя всиво сказал патамушта блять был нахуй невминяем и туго справлялся с риальнастью). Зато препод ***ский не тирял никада оптимизма и имел перманентно-болезненное жылание расстацца с дефствинастью любым даступным спосабом. Паэтому фсигда пытался затусавацца на студенчиских бухаловах, хател катить за своево но очинь уж хуёво палучалось. В итоге зародился такой маргинальный элимент – ни препод ни студент, ни пизда, извиняюсь, ни жопа. И фся ево деятельность казалась какой-та вот маргинальной, в хуёвом смысле этаво слова, – он даже для диссера выбрал тему мата в языке, изучал маладёжный сленг и прочую паебень, а также любил па этому поваду долго и скушно пиздеть, авангардист ебаный.

Вернёмся вопщим к разгавору с преподавателем этим. Чесна гря, диалок наш походил блять на дискуссии вокруг политических статей эха – базар глухих кароче (это я без падъёба – сам принимал участие неаднакратна). Он мне типа, вот блять вы хуйлапаны такие это гамно нипанятное курите, а у вас мазги блять жгуцца и сушацца и фсем вам песдетс и ваще скора на дурку нах палюбому. Чесна говоря я с ним в этом вопросе про себя соглашался паскоку практика показывает што и взаправду стал я как бы выразицца тормозом. Но што радует – мой мозг деградировал до определенного лимита и ниже нахуй ему не нада – т.е. организм знает свою норму тупняка. И ф целом – тот уровень общива долбоебизма которого я достиг с тех пор как начал шмалить миня фпалне устраивает. То есть какбы эта канешна хуйово ниибаца, но вместе с тем атсуцтвует дальнейшая перспиктива отупения, што радует. Вопщим тип продолжал в духе, мол, водка заебись, конопля – хуйня. Тока када меня атпустило я понял што так и не произнес ни одной реплики в свою защиту, и разговор вопщим был какбы аднастарониий. Зато патом думал аб этом до ебеной матери.

Сказал мише. Миша думал. Патом грит типа ебал я в рот эту залупу папиздили лучче дениг насадим где-нить и убъемся нахуй. Ну вот блять апять? Што за йоптвайу, гаварю, я те тему талкаю а ты сука мазги скурил не панимаеш нихуя гамно блять. Миша апять падумал. Ну блять, грит, цепляй тада этаво уебана – пакажем ему што такое нахуй драп в натуре. Хуйсним думаю, поднял гузло сваё па направлению к тилифону – я, ессно, не мать тереза с халявным блять драпом, так што решыли у препода какраз бабла и насадить. Вызванил ево, грю, денашка е? Он типа е. Ну папиздили наркаманить тада. Сагласился гамнюк – вот сука думаю, забашлять готоф лиш бы крутым нарисовацца?

Када-то очень давно, када фся страна поголовно зырила видик ВМблять12, я посмарел какой-та фильм с немецким дубляжом и чак норрисом в главной роли. Запала оттуда мне в голову одна идинцтвенная сцэна – где этот самый чак стоит ебалом ф камеру с кнопкой в руке, потом произносит чё-то типа даст ист майн махэ (неручаюсь нах за прононс), перивоччик гундосит “это блять мая месть”, чак нажымает на кнопку и дом за ево спиной разлетаецца в ебеня от нахуй термаядирнаво взрыва. Вот што-то в этом ключе удумал и миша для бедного преподавателя адной филологической дисцыплины товарища ***ского, – он спецом взял химку (для тех кто низнаит – это блять такой брутальный сцука суррагат канапли и химии типа каких-нить калес или еще эфира што само па себе вапще пиздец). Мы забили пятулю для препода пэрсонально, а сами напаснулись абычным планом. Раскуривались утром у института перед началом рабочива дня.

Мы с мишей пафтыкали на первой паре, патом, ессно, просвежели (наскока это вапще вазможна) и забыли. Четвёртая пара – уебались, но надо идти патамушта лекцыя у ***ского. В обяз пайти пазырить чё там ваще и как.

Пришли, уселись. Заходит взъерошенный препад ***ский и становицца за кафедру, падазрительна долга роецца в партфеле, дастает бумаги, начинает. Тихо и фкратчиво так, как ленин блять:

“Ну... Ну... Хм... эээээ... вот интиресная штука, коллеги – и так задумчива маргает чериз сваи ачки толстенные, – вот есть такое слово “тарзанки” – вы знаете что это такое?” Ну бля фсе как дибилы – хуйли, знаем, это такие? “Нееее, нет – не прыгалки в речку – другие тарзанки?”. Фсе заткнулись, я бля пачуял неладное, а миша усердно конспектировал на парте хуй. Я знаю слово тарзанки, и я знаю исчо што слово это знают нах не фсе (пакрайней мере сриди маих друзей). Препад продолжает: “В случае с этим словцом наблюдаецца, знаете ли, принцып прямой аналогии, частичной метафоры” – и такой блять окуляры поправляет – а у нево паходу дальнозоркасть (или близорукасть – хуй знает), короче в ачках глаза нахуй как тыквы блять, – а я смарю они у ниво у сцуки вдобавок палёные што пиздец и сморят как-то в разные стороны, как два бабуина в красных ветках. Блять, думаю, он жи падлец ещё мйортвый! Тут в даказательство маей догатки препода панесло: “абъясняю – вот вы, уважаемые коллеги, кагда жопу долго не моете -у вас от постоянных дефикаций на очковых волосях засыхают какашные катышки, иногда даже сами волося слипаюцца, неприятная такая хуета надо сказать, – так вот как раз такие вот волося с пависшими на них засохшими кусками, пардон, вашего гамна и называюцца тарзанки!” – нет, вы абратите внимание на ход мысли! На аналогию блять! Веть вот сука русский ум!

Хули епт, я челюсть сваю где-то уже под партой к тому времени потерял. Староста нашей группы уебанка Галя памоему даже заплакала (очинь просто девачка интиллигентная, семья работникоф культуры хуё-маё, а тут епт преподаватель ***ский даёт сука джа). Прафесора было не остановить: “то есть моментально фсплывает образ тарзана качающегося на лианах! Панимаете? В нашем случае роль тарзана выпалняет, пардон, кал! Да, да! Не пугайтесь слова кал, слова гамно или какашка! Это фсе наш с вами язык – нельзя разделять язык! Мат – это тоже язык! Блять, хуй, пиздец – фсё это по сути замичательные слова! И нехуй на миня так сматреть”. В аудитории нездаровая тишына. Фсе слушают ахуевая, нет – ахуевают слушая. А ***ский, залупа апдолбаная, тем времинем прогнал про фсе слои матерной лексики и пра этимологию (происхождение тобиш) каждаво слова. Смаковал блянах каждое матерное выражение чутьли епт не плакал.

Заместо того штобы валяцца попалу как миша, я абламался и мне стало как-то нипасебе, даже неприятно. Я громко сказал слово МИЛИЦЫЯ и препода маминтально стеганула измена – он на подрывах тутже сабрал свой чумадан и бесслов быстренько съебнул чериз дверь, как ленин блять. Азис, нах. Алес капут.

Неизвесна исчо кто из нас быстрее в дурке акажыцца?

Теги: Анекдоты